Tags: книги

Schreibmaschine von Hesse

R & R

В промежутках между разными сбоями, да и во время оных, перечитываю "Стыд" (http://lib.ru/POEZIQ/RUSHDI/styd.txt).
Это первый роман Рушди, который случилось прочесть, еще в "Иностранной литературе", упавшей в жестяный ящик, и один их тех немногих за жизнь опытов, когда немедленно запоминаешь имя доселе неизвестного автора и впредь читаешь все от него.

Увы, скверные периоды невозможно пережить лишь однажды. Они восстают из отработанного пепла воспоминаний опять и опять, когда попросту застигнет случайное дежа-вю, или пройдет виток, люстр, и через весь прежний ужас нужно пройти сначала. Вступать в реку необязательно, она подплывет сама, и захлестнет опять, и будешь смотреть сквозь мутную воду. Помогает лишь то, что знаешь: это переживаемо, и это переживаемо. В таких случаях стоит пытаться углядеть в прожитой эпохе хорошее. Вот, Рушди.

Что же первое приходит в голову через 25+ лет?

Когда в стране происходит ужас, помогает выжить то исконное, живое, что есть в, не побоюсь этого слова, народе. В Пакистане, искусственно созданной стране, с искусственно выдернутым из индийской бесконечности народом, такое сохранялось.

Да, это русофобские записки. Во мне бурлит кровь властителей не только западных, но и восточных. Мне можно.

Что мы имеем в России? Высокой народной культуры, идущей из глубин и гармонично влившейся в современную культурную систему, не существует. Боги, конечно, чувствуют прорехи и шлют пророков, но одной Арины Родионовны в качестве пифии все-таки маловато, а у Родиона был в руках топор.

После бунта западная культура, не успев, как следует, угнездиться, была подвергнута обструкции. В итоге хоть к чему-нибудь приобщиться можно было следуя холодной логике, а не зашитым внутри архетипам.

Ростки того, что успело проникнуть за годы относительной свободы, многочисленны, но молоды, слабы корнями. Исконное же не то существовало, не то не развивалось, не то и то, и другое. Даже когда вершится новая мифология (так порой классифицируют Рушди), в нее вписаны традиционные узоры. Если же канона нет, успех зависит от художественного чутья мифографа, а оно чаще всего отсутствует.

Нынешняя идеология навязывает уникальность русского пути, т.е. идея пустоты к качестве истории культуры жива как никогда.

Все не просто даже в более удачных случаях, ресурс не бесконечен. Оригинальный Омар-Хайям не признан в его время и не так переведен. Омар-Хайям Рушди не пишет стихов.

Общий культурный прогноз: так себе.

Следовало бы порассуждать об индивиадуальном пути как спасении, но я написала это все в транслите (возмовны опе*атки) и сейчас попытаюсь уйти домой и не искать троллейбус и серый блочный дом. Тот блочный дом сменил цвет на розовый.
alienor

кто-нибудь читал такое?



Оказывается, издавалась и продавалась в России. А я на нее нарвалась в Лихтенштейне, самиздат да еще с баронской подписью и печатью. Наверное, надо было напроситься в гости, да поздно сообразила.

Забавная книжка, совершенно непрофессиональная. Меня слегка удивило, что несмотря на обширность связей барона, издано, условно, в Лихтештейне на средства автора. Такой способ издания объяснил бы непрофессионализм. Но все-таки все началось с нормального издательства.

Надо как-нибудь что-нибудь об этом написать, но много о чем надо. А барону идет сотый годок, дай Бог здоровья.
Schreibmaschine von Hesse

священник и безумие

Le journal singulier d'Opicinus de Canistris (1337-1341): Vaticanus latinus 6435. Ediz. latina e francese

Изображения обложки не найдешь в сетях, да по сути и смотреть не на что - нарочито грубая бумага, как делают вручную нарочито простые полу-хиппи (верх и низ совпадают и здесь), и название. На такой бумаге почти невозможно писать, можно рисовать тушью и можно печатать. На внутренней стороне обложки - дарственная надпись по-французски. Под обложкой - подобная обложечной, самую малость тоньше, бумага и текст. Слева - французский, справа - латынь, оригинал, разрезана только малая часть страниц. Бумага на срезе лохмата.

Героическая француженка Muriel Laharie полностью расшифровала и перевела сочинения безумного Опицинуса. Дело жизни, классика. Как даме удалось на годы, если не на десятилетия, поселиться в ватиканской библиотеке - это отдельная история, не менее темная, чем сочинения упомянутого Опицинуса. Чтобы правильно трактовать записки, Мюриэль консультировалась с клиническими психологами, и это единственный момент, который смущает в этом без сомнения выдающемся событии - явлении на доступном языке и в печатном виде текстов, доселе упрятанных в Ватикане. И картинок тоже: в кармашке под задней обложкой - несколько репродукций. По стилю - нечно среднее между Леонардо и Codex Seraphinianus - хорошо рисовал падре. У меня, как водится в подобных случаях, заел фотоаппарат. Но карта мира в сетях имеется во множестве копий.



Опицинус несколько раз представал перед инквизицией и уже за то, что Солнце - центр вселенной, заслуживал сожжения. Но самопровозглашение Папой и Христом все-таки не лезло ни в какие рамки, и всякий раз инквизиторы признавали Опицинуса не чудовищным еретиком, а тривиальным безумцем. В какой-то момент сбежал в Авиньон и доживал там.

В свежем журнале "История" - статья об Авиньонских папах с большим разделом "Что в это время делалось в Риме". В Риме в то время делался бардак, потому и уцелел безумец.
Schreibmaschine von Hesse

Small World

"Small World". Читали такое? (Автора я бы скорее, по немецкому обыкновению, Зутером обозвала, а не Сутером, но кто из нас, переводчиков, без греха?)

Я наткнулась случайно, зацепившись глазом за Корфу. С этим островом у меня давний платонический роман. Я никогда там не была, и вряд ли побываю, но почему-то очень хорошо знаю, как там что устроено. Что же касается обсуждаемого романа, то тут автор как раз явно бывал на острове, и я решила из мазохистских или демиургических соображений еще раз перепроверить детали.

На Корфу меж тем очень быстро все выгорело, и действие переключилось в Цюрих. Стало еще интереснее. Слово "Корфу" впервые зазвучало именно в Цюрихе. Я решила поностальгировать минут десять над скромной швейцарской роскошью, да и забросить добропорядочный роман. Не тут-то было. Когда хммм... на страницах не скажешь, значит "на экранах"? Когда мелькнул, стало быть в тексте виртуоз-пианист Войцеховский, я поняла, что придется дочитать до конца.

Странная швейцарская семья, где, как в Риме, никто никому не родственник, огромные швейцарские деньги и очень одинаковый антураж на фоне убогоньких названий швейцарских деревень, если персонажам приходит в голову перемещаться inland. Когда на двух пятых примерно романа завелась занудная неизлечимая болезнь, я едва не бросила, но тут начался детектив.

Добропорядочный по-швейцарски. Аллюзия такая: случаются дети, которые в 14 лет пускаются во все нелегкие, раньше всех своих сверстников, в 17 женятся по справке от врача и дальше проживают скучнейшую и добропорядочнейшую жизнь без всяких экивоков и злоупотреблений. Так и здесь: в швейцарском детективе должно быть ровно одно убийство, не больше-не меньше, единственная ступенька, отделяющая персонажа от швейцарского счастья. Все, что требуется от персонажа, - нащупать (законным путем) подножие нужной ступеньки, а дальше - мгновение риска и, в случае успеха, долгие годы законополушной сытой добропорядочности.

Забавные детали. Владелица заводов, газет, пароходов в войну не могла себе позволить пить кофе каждый день. Я знала, что в войну в Швейцарии было хреновато, но чтоб настолько?! Мерседес, въехавший в рабочий район, вызывает массовый ажиотаж. Не могу поверить! Хотя автору, конечно, виднее.

Резюме. Тем, кто любит Швейцарию и добротные, не слишком глубокие романы, можно смело рекомендовать.