Category: путешествия

Schreibmaschine von Hesse

Виттенберг - в гостях у Лютера

Виттенберг – размазанный город, совсем не крошечный игрушечный городок. Какой-то аномальности и следовало, вообще говоря, ожидать. Город, ставший центром разрушения, наполнен дырами, провалами и бешеной концентрацией непонятной энергии в доме, собственно, Лютера. Средневековый городок, который не бомбили, мог бы быть и покудрявее.

И вот еще что выглядит странным: город не стал протестантским Римом. Женева под начальством Кальвина – быть может, отчасти, как он и хотел. А этот город остался маленьким и не расцвел простенькими кущами. Ведь могли же нарасти как грибы – не монастыри, конечно, а какие-нибудь теологические семинары, россыпи постоялых дворов и домов для обслуживания всего хозяйства, но нет, некрупная, как сказано, размашистость – вот суть этого города.

95 тезисов были только малозаметным началом. Приколотил он их к двери церкви или нет, в сущности не важно: в любом большом явлении должны быть легендарные повороты. Переходный период, который прошел очень быстро, и который хорошо описан в информации на стенах музея, немножко ускользнул от меня – на руке висело едва четырехлетнее дитя, которому было нелегко объяснить, кто такой этот мордастый дядька.

Телесная трансформация Лютера выглядит вполне естественной. После прерванного длительного умерщвления плоти тело неизбежно начинает накапливать объем, и от него можно избавиться только новыми регулярными умерщвлениями. Лютер был округлее Будды, потому что такова уж немецкая еда. А в доме у Лютера не голодали.

Курфюрсты всячески поддерживали нашего героя, и если бы не эта поддержка, думается у отлученного от церкви расстриги, т.е. наоборот, попа, переставшего выбривать тонзуру, было бы мало шансов. А от жил в огромном доме с садом и прудом (рыбу доставали решетами!) со своими пятьюдесятью домашними. Жена и шестеро детей, десяток осиротевших племянников, десяток студентов, десяток человек прислуги и еще несколько непонятных прихлебал. Все ели за одним столом одну и ту же еду. Лютер наслаждался стабильностью, достатком и красотой дома. Вот это последний, пожалуй, пункт, который следует упомянуть в краткой заметке: множество хорошеньких, специально украшенных предметов, росписи на стенах и потолках. Безобразие мира, насильственное, уточним, безобразие зародилось где-то здесь и именно тогда, когда Лютер смотрел в расписной потолок в поисках ускользающей фразы.

Лютер в образе истощенного монаха. Кранах.


Collapse )
Schreibmaschine von Hesse

Сан-Жильдас, по следам Абеляра

Св. Гильдас (Гвельтас, Гильтас, называемый Мудрым) был островным проповедником, каких в VI в. на континенте было немало. Обустроенный им монастырь пожгли норманны, но в X-XI вв. сооружение было восстановлено.

Здесь аббатствовал Абеляр, уже после большей части своих злоключений. Было ему тут не слишком хорошо. Средств не имелось, монахи кормились как могли, со всеми своими чадами (sic!) и домочадцами, и при этом все время чего-то требовали у аббата, а у того ничего не было, страсти кипели.

Абеляр писал Элоизе примерно следующее: «Я живу в варварской стране, язык которой мне не известен, и в ужасе; мне приходится иметь дело исключительно с суровыми людьми; мои прогулки проходят по недоступным берегам бурного моря; у моих монахов нет никаких правил, кроме того, что у них нет никаких правил. Мне бы хотелось, чтобы вы представили мой дом; вы никогда не приняли бы его за аббатство; двери украшены только лапами косуль, волков, медведей, диких свиней, отвратительными остовами сов. Каждый день меня подстерегают новые опасности; мне постоянно видится, как над моей головой нависает меч.» Но монахи готовились применить не меч, но яд и, в конце концов, Абеляр сбежал из обители, пробыв там 7-8 лет.

Сегодня никаких волчьих лап, к сожалению, нет, но это та самая церковь, которая выглядит вполне пристойно.




Collapse )
Schreibmaschine von Hesse

Берлин 2019

Последний приезд неожиданно (ожиданно?) примирил с Берлином. Это длилось годами: взрывы гремели в ушах, виртуальная кровь застилала глаза, а кое как протерев их, я не могла разглядеть ничего, кроме ужасающего новостроя поверх руин, поверх пустоты.

В местных руинах нет ничего величественного: это не вечный город, совсем. 300 лет тому была деревня. Потом началось быстрое строительство в духе эпохи, а потом все рухнуло и случилась сов. власть.

Я, конечно, работала с этой нелюбовью, пыталась избавиться от нее: никуда ведь не деться; корни, помимо воли, пущены и здесь. В конце концов, это было в моих интересах: мне надоело болеть и обливаться собственной виртуальной кровью (вливающейся в общие потоки страдания) при каждом визите: где-то надо было выработать безразличие, где-то – еще немножко безразличия и замешать все на ощущении того, что давно и недавно – понятия относительные. Ну да, 50 лет тому назад – уже давно. Для некоторых. Но приходится уважать и это мнение.

 

 

Окончательное примирение произошло в Altes Museum: те руины и эти – одно.

От всей разрухи можно поймать волну нежной уязвимости и наслаждаться ею.

В конце концов, что-то от Вены. Надрыв. Но больше крови, чем экзистенциальных ужасов.

 

 

Тут еще и политический момент. Как бы то ни было, этот город являет символ противостояния сталинизму. Пусть и в уродливой форме. Если бы форма была другой, все могло получиться бы лучше.

 

 

Это город, излюбленный туристами. Наглый воробей таскает недоеденную картошку с тарелки.

Аргументы pro не слишком выдерживают критику. Боюсь рецидивов.


 

Schreibmaschine von Hesse

Paris 2019

Провела неделю в Париже.

Не сказать, что худшая неделя в жизни, но было средне.

Холодрынь, вихри, срывающиеся на пустом месте, дождь.

Париж представилдя огромным и отчужденным. В метро с колясочкой – никак, даже вдвоем. Приходилось прокладывать мудреные маршруты по поверхности, наматывая пешком километры под ветром и дождем.

Мы жили в 12-м, деткины ясли – в 5-м, напротив мечети. Погорельца видела только издали, с моста. Уже после нашего отъезда случилась первая после пожара месса (паства – в касках), выставка про Будду и рок-опера «Сиддхартха». Ом и амен.

 

 

В процессе укрывания от «как из ведра» купила платье для себя – royal blue, топ для себя – royal blue, платьице для детки – royal blue, рубашку для месье - – royal blue, курточку для детки – royal blue и дождевик для детки – ярко-желтый. Все это значит лишь, видимо, то, что родители решили, что едут в лето.

 

 

В годы с 1815 по 1835 – годы романтизма – в Париже имелось, оказывается, около 10-12 cénacles – кружков. В одних, допустим, у Гюго, обкатывались неопубликованные тексты, а у Нодье – вечером в салоне, утром – рецензия в газете. Газеты, к слову, чаще всего язвительно ругались. Мадам де Рекамье, оказывается, прожила 30 лет в той же крошечной съемной квартире, в которой и был один из основных салонов.

 

 

С Жорж Санд мы, получается, едва ли не родственницы: происхождение от польских и французских королей и «некоторого количества простых людей», коих оставим за кадром. Настоящие польские аристократы – неизменно брюнеты, о, йес.

Кольца и браслетки Жорж – как раз моего размера – не самого миниатюрного, но и не большого. Их очень много. Чернеет золото.

Романтизм интересует меня как феномен, а не критерий эстетизма («Hugo, hèlas!»), поэтому я здесь, в музее романтической, обреченно-мрачной жизни.

 

Schreibmaschine von Hesse

Pape Clément

Благодаря гостям выбрались в недальнее шато Папы Клементия. Строение красивое, но в силу своей неоготичности к так называемым “châteaux clémentins” может быть отнесено только формально.

Итак, по порядку. Клементий V, первый из авиньонских пап, в миру Бертран де Гот, был местным уроженцем, весьма богатым и знатным, владел не меньше, чем пятью замками. Вдобавок, когда он стал бордоским архиепископом, его братец презентовал ему тот самый кусок земли, о коем мы сегодня рассуждаем. Земля была засажена виноградом, и новый архиепископ рьяно следил за процессом. Даже став Папой и отъехав на восток, продолжал давать распоряжения насчет винопроизводства. На участке было выстроено нечто, недо-шато, где архиепископ иногда ночевал.

 

В шато имеется слепок с надгробного изваяния Папы Клементия с восстановленной (по другим изображениям) головой. Оригинал – в городке Юзест неподалеку, там голову снес восставший народ.

 

Collapse )

 

Schreibmaschine von Hesse

Испания 2018 - 7

5/09/2018

Херес, Tio Pepe.
Это не первая, о далеко не первая виденная винодельня. Но такого размаха прежде встречать не приходилось. Несколько целых скупленных кварталов с сохранившимися названиями улиц. И апельсиновыми деревьями. Цеха, погреба,склады, закоулки, торжественные залы, и по всему этому лабиринту петляет туристский поезд.



Технологии, конечно, примитивнее, чем в других местах: ведро направо, ведро налево. Гид формален и ускользающ. Достаю его, страдальца вопросами, чтобы хоть как-то разобраться. Цитирую слова гида: «Но мы же постоянно смешиваем старое с новым, вот и получаем тот же, неизменный вкус». Maître de chai из Коньяка услышав такое, немедленно утопился бы в ближайшей, намешанной по миллилитру бочке.
Знаете, как отличить сладкий апельсин от горького? – неожиданно затягивает гид явно стандартную присказку. Ха-ха-ха, надкусить! Что, правда, не знаете? У основания листьев горьких апельсинов – сердечко.



Бочки – это всегда красиво. Здешние – из Америки, французский дуб недостаточно смолист для здешней влаги, но традиционной формы.

На бочках кто только ни расписался. Царственные особы, главным образом. Но вот Кокто воспринял процесс то ли слишком насмешливо, то ли слишком серьезно: «здесь я пил кровь королей». Местные напитки, главным образом, бледного цвета.



Collapse )

Возвращение в Кадис приготовило вечернее купание, яркий закат и блюдо морских гадов – самое неудачное в этом жанре.
Schreibmaschine von Hesse

По Бродвею с колясочкой

19 апреля и дальше

Оставила дома буйно цветущую сирень, через 2 недели от нее не останется и следа.
Шарашка напоследок повеселила: со старого проекта отослали двух программеров, потому что работы таки нет, и это только начало. Ну что же, я не против получить назад часть бывших коллег. Заодно обнаружила, что секретарша сидит в коридоре. Наверняка наняли кризис-менеджера, и места секретарше рядом с начальником уже нет. Но пусть все они остаются подальше, где, собственно, и находятся. Я в отпуске. Я над океаном, на подлете к НЙ. Одна очень-очень юная американка связана со мной прямыми родственными узами.
Я ничего не планирую: никаких, конечно, музеев, минимум тусовок. Время, свободное от укачивания, купания и перемены памперсов – спать. Но география такова, что мой колясочный путь Бродвея не минует.

На 5-й авеню


Писала ли я уже об этом? Переход от НА к НЙ связан с предпочтением суши воде. Атлантическое – слишком сложное.


Новая девочка огромноока, очень милая. Внимательно разглядывает все вокруг. Все поражаются, насколько у новорожденного младенца осмысленный взгляд. И да, повторилась история, когда сбегается вся больница поглазеть на невероятной красоты младенца. Такое было надо мной в Гомеле, над моей дочерью Маргаритой в Беэр-Шеве и – вуаля! - над ее дочерью в Нью-Йорке. Хмм, кажется, мы идем вперед, по меньшей мере географически. Все три города, заметим, достаточно случайны.
И еще одна неизбежно-кармическое – неродной язык страны, в которой родился. В этом есть что-то вечное, от стандартно-иноземного присхождения царей и мудрецов, но теперь, да в нескольких поколениях подряд, такое редко, пожалуй. Может быть, даже уникально, учитывая, что языки и страны мелькают как кадры, но чувств у нас, мультилингв, по этому поводу не много.


Пишу католической ручкой в англиканском блокнотике. Laudare. Benedicere. Praedicare. В городе я ориентируюсь плохо, но мне туда, куда смотрит Гарибальди.
Молодой священник родом из Небраски, что ли. Пару месяцев назад впервые проехал на метро. Сов. власть обделила многим, но не подземкой. Подземелий было даже слишком много.


В нескольких местах Washington square продаются большие круглые значки «Trump resistance», 3 за 10. Целый пакет сока или молока из ближайшего супермаркета ка тройной знак сопротивления Трампу? Не, не махнемся.


Сосед по скамейке делает немецкие упражнения. Его дама читает немецкий роман. Мне тоже надо читать немецкий роман, но лень.


Негр несет костюм из химчистки в мешке с надписью «Mazel Tov». Ему таки мало.


В конце коридора живет бывший президент Танзании. Перед дверью сидит телохранитель или двое, подозрительно поглядывающих на всякого входящего в коридор. Но охраняют только, видимо, с 9 до 6, а потом уж как-нибудь сам отстреляется. Возможные комбинации:
- один телохранитель на стуле;
- двое телохранителей на стульях;
- один пустой стул;
- два пустых стула;
- трое негров по шесту проглотимши, один из них, видимо, сам президент или проверяющий.



Про lactation consultant по имени Бетти пока помолчу, второстепенных героев надо накапливать в кубышке. Но очень, очень колоритная персона. Случайные вот такие встречные, кстати, милы как на подбор, не выказывают ни капли пренебрежения прочим, провинциальным миром. Даже где-то нащупали мысль, похоже: правда не здесь, на этом континенте, и смысл тоже не здесь: здесь только суммарный ноль, нетральность.


Вроде бы в этом городе есть все, что надо: бесконечное разнообразие, бесконечная многослойность, и все-таки чего-то не хватает. Genii loci отсутствуют. Подозреваю, что они естъ, но индивидуальны, каждому живущему/странствующему положены свои. А мне не положено, поэтому и место представляется пустым. Тем лучше, иначе получилось бы, что жизнь выстроена неправильно. Она и так пошла не очень правильно, но могло быть еще хуже.


Но публику разглядывать все-таки интересно.
Символ города сегодня – высокая лощеная китаянка, в дорогом бежево-рыжем пальто, с дорогим бело-черным классическим нарядом под ним и с огромным бриллиантом на пальце. Это означает еще более откровенный отрыв от корней, даже если они какие-то за пару сотен лет и наросли. Она, может, бизнес-леди, может жена бизнесмена, может, и то и другое. Говорит по телефону. Аппаратик блестит, ловя редкий луч прорвавшегося мимо туч и небоскребов солнца.
Schreibmaschine von Hesse

Йорк- 4 – вересковые пустоши

Во Франции вдоль дорог и на прилегающих пустырях бодро возрастает вереск и цветет всегда. Я говорила «вересковые пустоши», больше так говорить не буду, потому что увидела настоящие. Пусть вереск и не цвел.

Этот пейзаж до сих пор стоит перед глазами и будет стоять до скончания века, потому что он не из тех, что можно забыть.

Обуздать такое сложно – распахать, выстроить города. И продраться сквозь такое сложно, если не по тропе.

Автодорога, ведущая через это царство дикости, очень узка и не только серпантинна (что естественно), но и крута. Знаки предупреждают о 33,3 градусах уклона – это, наверное, какой-то допустимый максимум, но ощущается на все 45. И оно же еще и крутит, и узкое, и руль же правый! На корейской мини-машинке было сложновато.

Ко всей палитре цветов добавлена вся амплитуда температур. Стоит забраться на всего-то 300-метровый холм, холодный вихрь пронизывает насквозь, оглушает и ослепляет. А десятью метрами ниже, под солнцем, тепло.

Английские пасторальные пейзажи погружают в состояние светлой задумчивости и одновременно бодрят. Но здесь никакой пасторальки – дикость и преодоление.
Следует признать, лесные или деревенские пейзажи умеренной полосы – русские, польские, немецкие, да и швейцарские частенько, погружют меня в тоску, а не благодать. А вот английские, при той же практически растительности, радуют. А также ирландские и бретонские. Энигма!

Картинок, к сожалению, предъявить толком не могу. Паркингов с обзором практически нет, а с дороги – см. выше. Достовернее представить пейзаж можно явившись лично или хотя бы запустив поиск по картинкам на «yorkshire moors».




Collapse )
Schreibmaschine von Hesse

San-Marino

Список карликовых государств Европы завершен посещением Сан-Марино. Неожиданно очень понравилось. Достаточно отзывов, трактующих Сан-Марино как пустой курьез, пошлую игрушку.

Меж тем, виды прекрасны, особое чувство полета как от концентрации государственности (= все-таки банальности) в одной отдельно взятой точке, так и от особости этой точки присутствует, но дело не только в этом.

Сан-Марино - государство, возникшее на месте поселения анахорета. История вроде бы и обычная: отшельник селится в пещере и оная быстро обрастает адептами, монастырями, постоялыми дворами и постепенно превращается в бойкий торговый город, встраивается в систему.

Мало того, что св. Маринус стал, возможно, первым из таких анахоретов (примерно 301 г.н.э.!), создал прецедент и задал моду, так еще и вместо города возникло суверенное государство, отделенное от всего мира и живущее под девизом "свобода". Чтобы оценить, насколько уникален такой опыт в истории, достаточно представить себе независимое государство на месте какого-нибудь Сант-Эмильона.

Это параллельный мир, не лучше и не хуже оставленного, но позволяющий взирать на него с высоты горы Титан.

(картинки следуют)
Schreibmaschine von Hesse

Пьер Боннар и сила несовершенства

Париж пророчествует или пытается читать давние пророчества, что в контексте доминирующего прагматизма почти одно и то же. Там и сям возникают островки Аркадии: в Орсэ (Пьер Боннар) и в Лувре (Николя Пуссен).

Пьер Боннар, самый немистический из «наби» (невиим), нарочито непророчествующий, прекрасно уживавшийся с повсеместной и семейной буржуазностью, а в конце жизни становится похожим на садху.

Провидческая истощенность особенно заметна на пляже (= на берегу моря или, что то же самое, на грани миров), в любительской киносъемке. Иногда даже пошлость ситуации способна стряхнуть случайные черты. Нагота есть вечность. Лодка – почти Харонова, Леринские острова – почти острова блаженных. Побывав там, невозможно не включить их в картину мира. Тем более накануне смерти в почтенном возрасте.

Collapse )

Боннар не идеален и, похоже, именно поэтому живуч. Печальная тонкость состоит в том, что если выделить из мира слишком много идеального, то мир разваливается. В этом смысле, Боннар – кривое зеркало, вбирающее, быть может неосознанно, всю, допустим, Вену.



Испорченный, пародийный Климт выживает, совершенный, настоящий умирает. Безукоризненные красавицы Мухи покрылись морщинами, а после и вовсе рассыпались в прах. Криволикая любительница шампанского от Боннара (может, красива, а, может, и нет) вполне себе процветает и сегодня, пусть ею и не обклеены, как сто с лишним лет тому, все закоулки Парижа. Реклама и есть реклама, но и она способна инспирировать вполне библейские сцены. Отец, счастливый успехом сына, которому, вообще говоря, была уготована юридическая карьера, танцует пляски восторга в саду, райски цветущем.



В порче модели (тут двусмысленность) нужно уметь вовремя остановиться. Предметы должны угадываться по изображениям и изображаться без разбора. Артифекс, изображающий все подряд, неизбежно натолкнется на вечность.

Антураж не имеет значения. Игра в моду есть не более, чем игра. Весь ужас обоев в цветочек, в цветочек же покрывал и умывальных кувшинов (как иначе?) в цветочек превращается в необязательный, незамечаемый фон.
Умывальные кувшины плавно переходят в ванны, уже без цветочков (цивилизация способна направиться к вечности), становящиеся гробами катарсиса. Все такие картины запрещено фотографировать, ибо тайна инициации ужасна. И нездешнее сияние, смею заметить, тут как тут, то есть, в данном случае, скорее, по Мичиганам и Орегонам, именно они скупили все картины банной серии.

Collapse )

Длинная мочалка – это змей. Никто не скажет, прикасался ли он к Еве.

Теория отсутствует. Но м и ж разделяются ширмой, она же paravent – предмет, противостоящий ветрам. Они бывают порывистыми, но никогда – вечными.

Collapse )

Боннар радостно принимает фотографию, как только камера перестает превосходить по размеру ящик с красками, и забрасывает будущее сотнями крошечных фотографий повседневной жизни. Нужно смотреть под лупой даже на то, что было сто лет тому. Сюжеты: сад, ателье, буржуазный уют.
Боннар живет, окруженный людьми, имен которых не найдешь в кратких энциклопедиях, но окруженный людьми.
Нет пустых времен – этот вывод едва ли не ужасает. Сетовать на то, что родился в дурное, пустое время – не только не продуктивно, но и не логично. Любое время содержит в себе все, что было до, и, если уж совсем невмоготу, зачатки того, что грядет.

Твоя подруга неумна, но взгляни на поворот головы.

Ужас не в буржуазности, а в умышленном затирании истории. «Здесь и сегодня» без «там и вчера» действительно ужасает.

Умеренное декорирование действительности, которую невозможно изменить (размыть цветочки). Похищение Европы на фоне кучи разнообразных хохочущих мелких бесов. Ухмылка того, кто видел.

Мифографизм способен прорваться сквозь декоративность, даже наверняка прорвется. Смерть существует даже в Аркадии, но мало что меняет.