Category: литература

Schreibmaschine von Hesse

Paris 2019

Провела неделю в Париже.

Не сказать, что худшая неделя в жизни, но было средне.

Холодрынь, вихри, срывающиеся на пустом месте, дождь.

Париж представилдя огромным и отчужденным. В метро с колясочкой – никак, даже вдвоем. Приходилось прокладывать мудреные маршруты по поверхности, наматывая пешком километры под ветром и дождем.

Мы жили в 12-м, деткины ясли – в 5-м, напротив мечети. Погорельца видела только издали, с моста. Уже после нашего отъезда случилась первая после пожара месса (паства – в касках), выставка про Будду и рок-опера «Сиддхартха». Ом и амен.

 

 

В процессе укрывания от «как из ведра» купила платье для себя – royal blue, топ для себя – royal blue, платьице для детки – royal blue, рубашку для месье - – royal blue, курточку для детки – royal blue и дождевик для детки – ярко-желтый. Все это значит лишь, видимо, то, что родители решили, что едут в лето.

 

 

В годы с 1815 по 1835 – годы романтизма – в Париже имелось, оказывается, около 10-12 cénacles – кружков. В одних, допустим, у Гюго, обкатывались неопубликованные тексты, а у Нодье – вечером в салоне, утром – рецензия в газете. Газеты, к слову, чаще всего язвительно ругались. Мадам де Рекамье, оказывается, прожила 30 лет в той же крошечной съемной квартире, в которой и был один из основных салонов.

 

 

С Жорж Санд мы, получается, едва ли не родственницы: происхождение от польских и французских королей и «некоторого количества простых людей», коих оставим за кадром. Настоящие польские аристократы – неизменно брюнеты, о, йес.

Кольца и браслетки Жорж – как раз моего размера – не самого миниатюрного, но и не большого. Их очень много. Чернеет золото.

Романтизм интересует меня как феномен, а не критерий эстетизма («Hugo, hèlas!»), поэтому я здесь, в музее романтической, обреченно-мрачной жизни.

 

Schreibmaschine von Hesse

из того, что было под ногами

Раз уж тема пошла, покажу любимое из местного музея. Завтра начну разбирать английское, о йес!

Интересно сравнить с предыдущим постом, мне кажется. В музее, действительно, выставлено лучшее из лучшего.
Вот, допустим, наконечники копий. Такие ровненькие, что из них можно выкладывать красивые узоры. Видимо, стандарты существовали уже в неолите.
Collapse )
Schreibmaschine von Hesse

Бронте. Остров. Двойная бесконечность. Бейсбол.

Если отвлечься от того, что мне по-настоящему интересно, учтиво попросить богов и демонов подождать на своих местах, не являя ни ревности, ни мстительности, и обратиться к тому, что считается моим главным занятием, а именно, к литературе, то вот что стремится на ум сегодня.
Английская литература или, шире, англоязычная литература – это, возможно, такой столб/столп, на котором сегодня все держится. Но, анализируя свое к ней отношение, отважусь признать, что моя собственная основанность на этой литературе непропорционально мала. Дело, допускаю, в том, что разглядывать листья и цветы обычно интереснее, чем ствол, а, возможно также, древесная модель здесь неуместна, и лучше прибегнуть, допустим, к геологической: если мировая литература и не монолит, то достаточно все-таки крепка: убери стержень и устоит в своей спаянной пестроте.
Даже извне видна бесконечная самодостаточность английской литературы. Как же это ощущается изнутри? Как несуществование внешнего мира, очевидно. Глубокая столетняя древность даже на острове. Не удивительно, что весь отрыв доминирующего сегодня начала – стандартизированного, унилингвистического – от всего остального берет начало на острове. Устойчивость США, возможно, нужно искать где-то здесь: в вербальном и философском раздувании сегодняшнего дня. Вихри – самый простой способ все оставить на месте.


Есть вечность изменчивости и вечность постоянства. Они разные, хотя взаимно мимикрируют и переходят одна в другую. Дело не в примитивном замечании, что все течет и ничего не меняется. Если жить в новом окружении, но мыслить традиционными категориями – вот тебе вечность постоянства – вечность подешевле, локальная, но ничуть не ущербная. Вечность небес, цветов и особенно повсеместной воды делает ненужными как словесные, так и биографические эскапады. Уловка: отсутствие внутреннего развития – всегда отражение внешнего, дальнего мира в ущерб ближнему. Можно умереть молодым, можно старым, но лучше молодым, чтобы помочь неизменному Творцу побыстрее рециклировать монаду.
Вечность изменчивости пестрее, интереснее, но рискует стать попросту журналистской. Все зависит, таким образом, от исполнения.


Я абсолютно не специалист и даже не любитель, но в последние месяц-два какими-то кривыми путями меня выносит на историю этой семьи. Они стоят – отец, мать и шестеро детей – перепутавшись возрастами и именами, ладно стоят, обнявшись, и взывают ко мне сквозь годы и воды (остров же!), вероятнее всего желая моей сегодняшней оценки. Желательно, восхищенной и не менее глубокой, чем воды английского зеленого рукава.
Что можно сказать сегодня? Восхищение, действительно, присутствует. Восхищение концентрацией, тем, что нащупан самый центр островной устойчивости, да и устойчивости современного мира, вообще говоря. Точка эта – посреди йоркширских пустошей, в пасторском доме, где жил преподобный и далеко не бесталанный Патрик Бронте со своим высокоодаренным семейством.
Может ли существовать семья, где все талантливы? Увы, говорит нам опыт и здравый смысл – такое невозможно, а если и случится – энергии мира, быть может, хватит на созидание, но не на поддержание. Талантливы все: отец, мать и четверо выживших детей. Выживших, чтобы умереть молодыми, не оставив потомства. Роль этого семейства в мировой культуре, похоже, именно такова: обозначить центр.





Collapse )
Schreibmaschine von Hesse

Гибернийские хроники - предисловие

Несколько слов рабских в защиту Финнегана
Заметки на полях романа Гибернийские хроники
(на правах введения)

Денис Иоффе
Сент-Джонс – Амстердам


Нарративизация гибернийской изначальнолетней хроникальности казалось, была упрятана в самом трюке вспомошествующего имени. Откуда течет рекомая Hibernia, если не из квазиэльфийской патагонии Пифея Массилийского, из его энигматичной Эйрны (Ἰέρνη)? Если не из Географики хитрейшего Клавдия Птолемея, по-островитянски еще с незапамятных времен означенной как Эйрнея (Ἰουερνία)? Римская латынь властным законоучительным жестом притягивала круговерть ветров в зимнее стойло призрачной стужи, речь неизменно велась о полном, так сказать, имманентном hibernus’е. Collapse )