Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Schreibmaschine von Hesse

about the black

Еду я сегодня в автобусе. Почему в автобусе, расскажу чуть позже.

Так вот, еду. Орет младенец. Я немедленно понимаю, что это а) мальчик и б) черный мальчик. Ни младенца, ни его отца не вижу за толпой, видна только нога отца - черный, конечно, тоже, смотрю сквозь штаны.

Толпа чуть схлынула, вероятно для того, чтобы я убедилась: оба – как ночь.

А вот почему автобус, когда у меня, хвала богам, есть машина, а ехать далеко: нашу улицу перерыли совсем, ямы и пластиковые барьеры. С соседней – то же самое. Через одну – то же самое. Соответственно, на улицах, где и раньше были проблемы с парковкой, стало совсем ой. Я кое-как заняла место и боюсь съезжать с него своей черной машиной. Впрочем, цвет и здесь не важен.

Schreibmaschine von Hesse

По Бродвею с колясочкой

19 апреля и дальше

Оставила дома буйно цветущую сирень, через 2 недели от нее не останется и следа.
Шарашка напоследок повеселила: со старого проекта отослали двух программеров, потому что работы таки нет, и это только начало. Ну что же, я не против получить назад часть бывших коллег. Заодно обнаружила, что секретарша сидит в коридоре. Наверняка наняли кризис-менеджера, и места секретарше рядом с начальником уже нет. Но пусть все они остаются подальше, где, собственно, и находятся. Я в отпуске. Я над океаном, на подлете к НЙ. Одна очень-очень юная американка связана со мной прямыми родственными узами.
Я ничего не планирую: никаких, конечно, музеев, минимум тусовок. Время, свободное от укачивания, купания и перемены памперсов – спать. Но география такова, что мой колясочный путь Бродвея не минует.

На 5-й авеню


Писала ли я уже об этом? Переход от НА к НЙ связан с предпочтением суши воде. Атлантическое – слишком сложное.


Новая девочка огромноока, очень милая. Внимательно разглядывает все вокруг. Все поражаются, насколько у новорожденного младенца осмысленный взгляд. И да, повторилась история, когда сбегается вся больница поглазеть на невероятной красоты младенца. Такое было надо мной в Гомеле, над моей дочерью Маргаритой в Беэр-Шеве и – вуаля! - над ее дочерью в Нью-Йорке. Хмм, кажется, мы идем вперед, по меньшей мере географически. Все три города, заметим, достаточно случайны.
И еще одна неизбежно-кармическое – неродной язык страны, в которой родился. В этом есть что-то вечное, от стандартно-иноземного присхождения царей и мудрецов, но теперь, да в нескольких поколениях подряд, такое редко, пожалуй. Может быть, даже уникально, учитывая, что языки и страны мелькают как кадры, но чувств у нас, мультилингв, по этому поводу не много.


Пишу католической ручкой в англиканском блокнотике. Laudare. Benedicere. Praedicare. В городе я ориентируюсь плохо, но мне туда, куда смотрит Гарибальди.
Молодой священник родом из Небраски, что ли. Пару месяцев назад впервые проехал на метро. Сов. власть обделила многим, но не подземкой. Подземелий было даже слишком много.


В нескольких местах Washington square продаются большие круглые значки «Trump resistance», 3 за 10. Целый пакет сока или молока из ближайшего супермаркета ка тройной знак сопротивления Трампу? Не, не махнемся.


Сосед по скамейке делает немецкие упражнения. Его дама читает немецкий роман. Мне тоже надо читать немецкий роман, но лень.


Негр несет костюм из химчистки в мешке с надписью «Mazel Tov». Ему таки мало.


В конце коридора живет бывший президент Танзании. Перед дверью сидит телохранитель или двое, подозрительно поглядывающих на всякого входящего в коридор. Но охраняют только, видимо, с 9 до 6, а потом уж как-нибудь сам отстреляется. Возможные комбинации:
- один телохранитель на стуле;
- двое телохранителей на стульях;
- один пустой стул;
- два пустых стула;
- трое негров по шесту проглотимши, один из них, видимо, сам президент или проверяющий.



Про lactation consultant по имени Бетти пока помолчу, второстепенных героев надо накапливать в кубышке. Но очень, очень колоритная персона. Случайные вот такие встречные, кстати, милы как на подбор, не выказывают ни капли пренебрежения прочим, провинциальным миром. Даже где-то нащупали мысль, похоже: правда не здесь, на этом континенте, и смысл тоже не здесь: здесь только суммарный ноль, нетральность.


Вроде бы в этом городе есть все, что надо: бесконечное разнообразие, бесконечная многослойность, и все-таки чего-то не хватает. Genii loci отсутствуют. Подозреваю, что они естъ, но индивидуальны, каждому живущему/странствующему положены свои. А мне не положено, поэтому и место представляется пустым. Тем лучше, иначе получилось бы, что жизнь выстроена неправильно. Она и так пошла не очень правильно, но могло быть еще хуже.


Но публику разглядывать все-таки интересно.
Символ города сегодня – высокая лощеная китаянка, в дорогом бежево-рыжем пальто, с дорогим бело-черным классическим нарядом под ним и с огромным бриллиантом на пальце. Это означает еще более откровенный отрыв от корней, даже если они какие-то за пару сотен лет и наросли. Она, может, бизнес-леди, может жена бизнесмена, может, и то и другое. Говорит по телефону. Аппаратик блестит, ловя редкий луч прорвавшегося мимо туч и небоскребов солнца.
Schreibmaschine von Hesse

Бронте. Остров. Двойная бесконечность. Бейсбол.

Если отвлечься от того, что мне по-настоящему интересно, учтиво попросить богов и демонов подождать на своих местах, не являя ни ревности, ни мстительности, и обратиться к тому, что считается моим главным занятием, а именно, к литературе, то вот что стремится на ум сегодня.
Английская литература или, шире, англоязычная литература – это, возможно, такой столб/столп, на котором сегодня все держится. Но, анализируя свое к ней отношение, отважусь признать, что моя собственная основанность на этой литературе непропорционально мала. Дело, допускаю, в том, что разглядывать листья и цветы обычно интереснее, чем ствол, а, возможно также, древесная модель здесь неуместна, и лучше прибегнуть, допустим, к геологической: если мировая литература и не монолит, то достаточно все-таки крепка: убери стержень и устоит в своей спаянной пестроте.
Даже извне видна бесконечная самодостаточность английской литературы. Как же это ощущается изнутри? Как несуществование внешнего мира, очевидно. Глубокая столетняя древность даже на острове. Не удивительно, что весь отрыв доминирующего сегодня начала – стандартизированного, унилингвистического – от всего остального берет начало на острове. Устойчивость США, возможно, нужно искать где-то здесь: в вербальном и философском раздувании сегодняшнего дня. Вихри – самый простой способ все оставить на месте.


Есть вечность изменчивости и вечность постоянства. Они разные, хотя взаимно мимикрируют и переходят одна в другую. Дело не в примитивном замечании, что все течет и ничего не меняется. Если жить в новом окружении, но мыслить традиционными категориями – вот тебе вечность постоянства – вечность подешевле, локальная, но ничуть не ущербная. Вечность небес, цветов и особенно повсеместной воды делает ненужными как словесные, так и биографические эскапады. Уловка: отсутствие внутреннего развития – всегда отражение внешнего, дальнего мира в ущерб ближнему. Можно умереть молодым, можно старым, но лучше молодым, чтобы помочь неизменному Творцу побыстрее рециклировать монаду.
Вечность изменчивости пестрее, интереснее, но рискует стать попросту журналистской. Все зависит, таким образом, от исполнения.


Я абсолютно не специалист и даже не любитель, но в последние месяц-два какими-то кривыми путями меня выносит на историю этой семьи. Они стоят – отец, мать и шестеро детей – перепутавшись возрастами и именами, ладно стоят, обнявшись, и взывают ко мне сквозь годы и воды (остров же!), вероятнее всего желая моей сегодняшней оценки. Желательно, восхищенной и не менее глубокой, чем воды английского зеленого рукава.
Что можно сказать сегодня? Восхищение, действительно, присутствует. Восхищение концентрацией, тем, что нащупан самый центр островной устойчивости, да и устойчивости современного мира, вообще говоря. Точка эта – посреди йоркширских пустошей, в пасторском доме, где жил преподобный и далеко не бесталанный Патрик Бронте со своим высокоодаренным семейством.
Может ли существовать семья, где все талантливы? Увы, говорит нам опыт и здравый смысл – такое невозможно, а если и случится – энергии мира, быть может, хватит на созидание, но не на поддержание. Талантливы все: отец, мать и четверо выживших детей. Выживших, чтобы умереть молодыми, не оставив потомства. Роль этого семейства в мировой культуре, похоже, именно такова: обозначить центр.





Collapse )
Schreibmaschine von Hesse

2015

Год был тяжелый, выматывающий до нервного истощения. Главное разрешилось наилучшим образом. Другое по-прежнему грозит смертельной опасностью. Кое с какими надеждами пришлось проститься. Возможно, навсегда.

Но вот что неожиданно произошло: на очень разных и казалось бы несовместимых фундаментах, если не сказать руинах удалось наваять дом. У меня никогда не было ни дома, ни толком семьи. И целей таких, вообще говоря, не было.

И вот, в лабиринте, полном амулетов и шампанского, сейчас пятеро детей: четверо больших и одно совсем маленькое. Старшие дети буднично болтают на разных языках, поют "on the rivers of Babylon" на латыни (в собственном переводе), а еще много псалмов и Брассанса, который в таком исполнении переносим. Младшее дитя смотрит большими глазами на весь хаос и речет "агу", "га" и "ги", с чем трудно, положив руку на сердце, не согласиться. Частенько вопит w nieboglosy (польск, в переводе не нуждается), с чем тоже трудно не согласиться: вроде бы все правильно, но все равно же ой-ой-ой.

В начале года дом запланированно опустеет, но в этом не меньше смысла, чем в актуальном Вавилоне. Видимо нужно хранить это место, что изначально казалось случайным, и от которого годами хотелось избавиться.

Прошу у небес, чтобы в новом году все были живы и здоровы. Себе - меньше галер и больше вавилонов с кабинетами. Хотя за то, чтобы все были здоровы, готова платить галерами.

С Новым годом!
Schreibmaschine von Hesse

PV

PV – это process verbal, но и Принцесса Виктория. Уменьшительно-ласкательное пока подобрать не могу, не стыкуется с опытом. Попытаюсь что-то записать, если получится. Интеллектуально и спиритуально осмыслить происходящее удается лишь пост фактум. В реальном же времени главных состояний при общении с младенцем – два : разнюненное и обеспокоенное.

В полтора месяца, за которые уничтожено положенное количество бутылочек и подгузников, случились также детская больница и кислородные трубки в носу. ТТТ, вроде без последствий.
Внешне - классический младенец, ничего заостренного, ничего доминирующего. Как показывает семейная история или теория местного виноделия, чтобы достичь чистого стиля, приходится изрядно намешать. В этом девочке север и юг, восток и запад встретились вполне и пока, кажется, договорились на мировую. Все может измениться. Как раз сейчас, в этом прециозном возрасте, прерывается мощная связь с космосом, и всю последующую жизнь приходится гоняться за атавизмами.

Естъ сапиенсы, которым все равно, где воплощаться. А есть те, что подбирают, ломая планы неожиданных родителей, да и дедов-бабок. Сейчас, по планам, мне следовало вести репортаж из Индии, а не из виртуальных окрестностей новенькой коляски. Но что же, по такому поводу я сам обламываться рад. Я против запланированных детей, такая уж небесная евгеника.

В возрасте пяти дней, при торжественном вхождении в родимый дом из родильного дома, дитя внимательнейшим образом огляделось вокруг: стены, потолок, картины, идолы. Особенно картины и идолы. В этом доме, знамо дело, имеются атрибуты всех основных религий и некоторых неосновных. Сейчас же придется заняться сектами, так уж распорядилась судьба. Иозеф Вайссенберг против Папы Римского - это сильная альтернатива. Поклонюсь-ка Шиве.

Уверенно держит голову. Агукает, мечтательно вытягивая звук "у".

Ребенок - зеркало, разумеется. Мое отражение сегодня мне нравится гораздо больше, чем 20 лет тому. Я могу улыбаться, даже петь. Могу говорить с дитятей по-польски (хотя все-таки, наверное, не буду), это более естественно, чем по-русски. 20 лет назад все это было немыслимо.

Нынешний младенец - первый за несколько поколений, рожденный не на попелище, а в относительно устроенном доме, с правильным количеством идолом, которые помогли. Пусть помогают и дальше.

Очень хочется верить, что семейное проклятие не распространяется на это поколение, и, в частности, этому младенцу удастся устроить жизнь, как мечталось на небесах.
Schreibmaschine von Hesse

и тоги

Год выпался не слишком плодотворный, отчасти даже застойный, но и трехмерно динамичный, и достаточно спокойный и осмысленный. Когда кедр рухнул на сарай, пока мы поклонялись Кетцалькоатлю, я убедилась, что пути правильны, хоть и извилисты.

Некоторую замедленность я предвидела: карусель не может вертеться без остановок.

Главная цель (уйти из шарашки), конечно, провалилась. Но тут следует понимать, что цель эта - не цель, на самом деле, а возможность заниматься тем, чем мне надо заниматься. В данном контексте академия тоже была бы паллиативом, отвлекающим от главного: профессорские ставки на блюдечке никто не несет, а расточать силы на академическую карьеру я больше не могу себе позволить. Ausgezogen bin ich, noch mal.

Шарашку лихорадит, но мне пока удается удерживать относительно привилегированные позиции, дающие возможность урывать себе куски свободы. Инсигниа могут в любой момент превратиться в пыль, но тогда и будем с этим разбираться. А пока нужно просто следить, чтобы не захлестнуло ни с какой стороны: если слишком игнорировать шарашку, активизируются шарашкины бесы, если слишком бодро относиться к идее рабства, ничего не будет, кроме болезней и бесплодия. И коли уж не даны ни достойные гонорары, ни академическая ставка, ни обнадеживающие гороскопы, хотелось бы на несколько лет, пока дети учатся, удержать хотя бы это зыбкое равновесие, позволяющее урвать для себя разбухание папки "тексты", орлиный наглый взгляд и взаимопонимание с гениями дальних мест.

Прозит! Лехаим! С Новым годом, друзья!
alienor

под знаком Рака

Сестра пишет: "В палате с нами лежат мальчик с мамой, из Гомеля. Мама закончила БИИЖД и работает в проектном институте. На данный момент их отдел занимается перепроектировкой роддома на Советской, именно того, в котором работала бабушка более сорока лет. Роддом давно закрыт и расформирован по родильным отделениям при горбольницах. Здание насквозь проедено стафилококком, что усложняет задачу, тем более, что его будут достраивать вверх, добавят пару-тройку этажей. А располагаться там будет следственный комитет."

В этом роддоме я родилась. Почему, и что это значит, следствие должно разобраться.

Выкатываюсь сегодня из шарашки и думаю: надо же, кажется, пережила родителей. С такой наследственностью и био/географией это не случайность, не везение, а тяжелый труд. По капле выдавливать из себя ген. В ответ на мысли вырисовывается такая, примерно, вывеска:



Скорее бы достроили слественный комитет.
Schreibmaschine von Hesse

о детских художественных страхах - к одному подзамочному

Картин я не боялась. Я боялась первомайских и пр. салютов. Запиралась в туалете коммунальной, между прочим, квартиры и выйти отказывалась за все в мире калачи.

А на стене репродукций не было. Bыла оригинальная картина - нейтральный заснеженный пейзажик с домом в конце аллеи. Про него говорили, что куплен в худсалоне за худдостоинства. Кто бы подумал, что для страха были все основания?! Только когда переезжали на другую квартиру (а было мне уже лет 12), упаковали картонки и корзины и сняли картину со стены, на обороте обнаружилась надпись: Collapse ) Почему-то я не взяла шедевр с собой в эмиграцию, хотя в одной южной стране очень в цене заснеженные пейзажи.