Æ (alta_voce) wrote,
Æ
alta_voce

Category:

выложу про Вену, пожалуй. 1914-2014, конечно

Завтра, с Божьей помощью, буду далеко, так и 19 июля промелькнет. По обоим стилям. Дальше тянуть нельзя!

Вена, сто лет безвременья
Культурные последствия Великой Войны

Элина Войцеховская

Мы на сто лет состарились, и это
Тогда случилось в час один.
Анна Ахматова, Памяти 19 июля 1914




Деление истории на периоды – процесс неизбежно субъективный, но календарь не позволяет забыть: мы в 14-м году и этот факт требует осмысления. Эпицентр всемирного взрыва представляется достаточно логичной точкой отсчета для подведения постапокалиптических итогов. Вена, столица исчезнувшей империи, предлагает достаточно материалов, позволяющих сравнить оба четырнадцатых года. Здесь и вполне связные фрагменты имперского прошлого, и новые артефакты, как местные, так и привозные. Счастливо оказавшись в нужное время в нужном месте и планируя мыслить, в основном, эстетическими категориями, автор верит, что детали декора не в меньшей степени свидетельствуют об эпохе, чем хроники военных действий.

Эпоха ушла безвозвратно, прежний уклад не восстановится никогда – это стало понятно если не в начале Большой Войны, которую еще не называли Первой, то к концу ее. В Вене военной эпохи культурная жизнь практически не утратила интенсивности по сравнению с мирной эпохой: выставки, концерты, оперные премьеры не прекращались. После войны Вена не только превратилась из центра огромной империи в столицу небольшой провинциальной страны, но и лишилась лучших своих творцов. В 1918 году от разных болезней один за другим умирают художники Густав Климт, Эгон Шиле, Коломан Мозер и архитектурный король венского югендштиля Отто Вагнер. Увы, эпоха, уходя, прибирает своих пророков подобно дереву, в ожидании лучших времен избавляющемуся от самых сочных побегов.

Разумеется, рухнула не только Австро-Венгерская империя, но еще две-три других, признаки упадка были заметны задолго до 1914 года, а декаданс как эстетическое и социальное явление пошел вовсе не из Вены, так же как и концепция Weltschmerz, вечного противоречия корявенькой реальности и умозрительного идеала. И все-таки у Вены был особый статус.

Если Париж весь XIX век потряхивало на баррикадах, а Берлин был всего лишь относительно новым городом, с некой опаской относящимся к своему неожиданно центральному статусу и разбухающему каменному телу, то Вена представлялась европейским оплотом стабильности. И как часть Священной Римской Империи, и как самостоятельная Империя (с 1804 г.), Австрия была устойчивой монархией, не знала расколов, реформаций с контрреформациями и не рубила прилюдно головы своим царям. Оговоримся: минимум двое Габсбургов все-таки были казнены под вопли ликующего народа, но в одном случае народ был французским (Мария-Антуанетта, 1793), а в другом – мексиканским (Максимиллиан, 1867).

Вирусы революций если и залетали в Вену, то уже изрядно ослабленными. Эстетически стабильность выражалась, например, в том, что на рубеже XIX-XX веков Академии Художеств противостояли не, допустим, импрессионисты с размытым образом сегодняшнего дня, а художники Сецессиона со всем корпусом обозримых мифологических сюжетов и художественных приемов. Климт вовсе не был мейнстримом. Его эстетика вызывала отторжение даже в его ближайшем окружении. Эмили Флёге, модная портниха, наполнявшая Вену безкорсетными Reformkleidеr, похожими на роскошные хламиды, не очень-то одобрила собственный «синий» портрет, который хранится сейчас в музее города Вена и мог быть приобретен именно потому, что никто им особенно не интересовался.

Как получилось, что именно Вена стала тем, чем она стала для уходящей цивилизации? Беремся предположить, что счастливый рок правящей династии сыграл не последнюю роль.

Происхождение династии Габсбургов темно; большинство историков выводят ее из Эльзаса. Необходимая в таких случаях мифологическая компонента связывает династию с римским родом Колонна и, следовательно, с Юлиями-Клавдиями. Имелась легенда и о родстве Габсбургов с троянскими царями. Как бы то ни было, речь идет о самой, пожалуй, стабильной европейской династии. Габсбурги правили в Вене около 650 лет. «Когда в конце XIII века в Вене появился первый Габсбург, горожане говорили, что это ненадолго. Действительно, в восемнадцатом году все закончилось», - писал австрийский поэт Александр Лернет Холения, по слухам – незаконный сын эрцгерцога. Последние годы жизни (1952-1976), когда остатки Габсбургов были разметаны по медвежьим углам демократий, Лернет проводит, кстати, в одном из крыльев Хофбурга. В утешение королям без королевства заметим, что неформальной справедливости время от времени случается побеждать формальные запреты, а царствование не обязано быть шумным и торжественным.

Выродилась ли династия к 14-му году? Увы, приходится это признать. Кронпринц Рудольф к тому времени был уже мертв (предполагается самоубийство), а при жизни являл качества, мало приличествующие наследнику огромной империи. Двух его сестер никто не рассматривал всерьез в качестве потенциальных правительниц, хотя прецедент имелся: счастливое царствование Марии Терезии.
Все стилистические пороки новейшего времени отслеживаются в Австрийской Империи задолго до войны, более того, список легко начать, не выходя из императорских покоев. Кукла Барби существовала в реальности, но была не демократической простушкой в розовом и со стразами, а настоящей принцессой. Звали ее Сисси или Зисси (сокращение от Элизабет), и в волосах ее, длинных как у Рапунцель, сияли бриллиантовые звезды. Принцесса счастливо вышла замуж не за принца даже, а за юного коронованного монарха, более того (тут начинается чрезмерность и девиация) – императора и стала, соответственно, императрицей. Сказке, роль которой – интродукция, на этом конец. Жанр сменяется на актуальный нон-фикшн с сильным тяготением к психологизмам.

Пристрастия и отторжения прекрасной императрицы как будто списаны со средне образованной современной буржуазки: гипертрофированное отношение к диете, изнурительные упражнения на многочисленных, изготовленных по индивидуальному заказу тренажерах (массового производства этих благ цивилизации еще не существовало), склонность к депрессиям и антидепрессантам (тогда это были опиумные шприцы), страсть к путешествиям, спокойное отношение к собственным детям, недоумение по поводу монархических устоев и обычаев или попросту бессмысленное отрицание канонических будней в пользу чего-то неясного. Вдобавок умеренная графомания, которую можно не принимать во внимание, но которая небезынтересна в контексте победы индивидиальности над традицией, мыслящей личности над функцией. И, наконец – с этого, собственно, можно было начать список – мода на употребление сокращенных имен в отношении взрослых людей тоже пришла не из-за океана. Постскриптумом заметим: только диетой и упражнениями достичь Барби-талии было нельзя. Для этого все-таки нужен был корсет, ленты которого, видимо, и были главными звеньями, соединяющим Сисси с ее эпохой и статусом. В то время как горожанки радуются уже упомянутым свободно скроенным Reformkleider, апеллирующим как к античности, так и (теперь-то мы знаем это) к будущему, императорский корсет затягивается все туже.

События в богемных кругах еще больше напоминали игру в куклы. Оскар Кокошка после расставания с Альмой Шиндлер-Малер-Гропиус и т.д., о ту пору вдовой композитера Малера, женой архитектора Гропиуса (предтеча Ле Корбюзье) и любовницей писателя Верфеля, заказывает куклу Альма в натуральную величину. Штучный объект изготавливался в Мюнхене, в 18-м, заметим, году. В год когда умерли Климт, Шиле и далее по списку, не говоря уже о гекатомбах павших на полях сражений, безумный выживший Кокошка творил себе кумира, «фетиш» было имя ему.

Гермина Моос, покончившая с собой через десять лет после описываемых событий, была и художницей, и скульптором, но в историю вошла как кукольница из-за тряпичного фетиша. Пока кукла изготавливалась, заказчик доводил мастерицу до белого каления бесконечными затейливыми письмами, полными затейливых же пожеланий. Кукла шилась из тряпок; клиент остался недоволен, ибо полностью скрыть швы было невозможно, так же как невозможно было добиться желаемых тактильных ощущений. А всего-то нужны были пластик/силикон, технологии и массовое производство. Впрочем, беря во внимание художественную манеру Кокошки (картина «Тигролев» могла бы легко сойти за изображение как тигра, так и льва), портреты куклы не всегда можно отличить от портретов прототипа, т.е. роль натурщицы фетиш исполнял исправно. Кокошка не был ни невеждой, ни эрудитом, Вилье де Лиль-Адана, видимо, не читал, а посему оправдывает репутацию гения даже в мелочах, пророчески предваряя индустрию полноразмерных и высокотехнологичных сексуальных утех.

Теперь попытаемся понять, чем тешились простые столичные жители. Всплеск развлекательной роскоши 1913 года напоминает о нероновых празднествах и постфактум представляется еще одним верным признаком скорого краха. Несколько лет тому назад рядом с собором св. Стефана красовалась заметная табличка: « No gondolas in Vienna », к разочарованию тупоголовых, преимущественно заокеанских туристов, путающих Вену с Венецией. Тонкость состоит в том, что гондолы в Вене имелись, причем в немалом количестве. В прилегающих к парку Пратер кварталах еще сохранилось несколько зданий, инспирированных венецианскими палаццо, но за эрзац-гондолами надо ехать скорее в Лас-Вегас. Ныне Пратер выглядит едва ли не заброшенным. За гигантским колесом и несколькими пошловатыми трактирами – очень длинные аллеи, которые скорее пусты, чем медитативны.

Знаменитая Adria Austellung (Адриатическая Выставка), состоявшаяся в Пратере в 1913 году, воспроизводила в натуральную величину и во всех деталях не только Canale Grande со всеми палаццо и гондолами, но и несколько других средиземноморских городов. Фотографии из Вены той поры не так легко отличить от приморских. Это не было первое явление гондол в Вене. За восемнадцать лет до Адриатической выставки, в 1895 году, в том же Пратере уже имелся первый в мире тематический парк под названием «Венеция в Вене».
Гигантские выставки были в духе времени. Достаточно вспомнить Индустриальную выставку в Трептов-парке в 1896 году или всемирную выставку 1889 года в Париже, которой обязана своим существованием Эйфелева башня. Но разница огромна: парижская, берлинская и прочие подобные выставки смотрели в технологическое будущее. Венская же – в отсутствующее прошлое.

Вена старше Венеции. Почему же огромный имперский город пытался мимикрировать под небольшой и, как бы то ни было, провинциальный? Причины видятся в отсутствии а) моря и б) архитектуры Возрождения. На самом деле, Ренессанс в Вене имеется, но он упрятан, инкорпорирован в живую плоть города. Центр Вены, к северо-западу от собора Св. Стефана построен на фундаментах эпохи Возрождения, а те, в свою очередь – на римских. При ремонте в одном из домов на Тухлаубен обнаружились фрески XIV века, показывающие сцены из жизни местного миннезингера Нейдхарта фон Рейенталя (примерно 1180 – 1240). Но готики и Ренессанса, открытых повседневному взору, в Вене, действительно, маловато.

Что касается выхода к морю, этот принцип вряд ли теоретически оформлен, но империя, не имеющая морских портов, выглядит как-то несерьезно, тем более, если исторически она связана с одной из классических морских империй. Вена, как известно, город вполне римский, построенный на римских фундаментах и костях. Когда она еще звалась Виндобоной, в ней умер император Марк Аврелий. Потом на много столетий Австрия теряет выход к морю. Присоединение новых территорий привело, в частности, к тому, что на территорию Австро-Венгерской империи попал Спалато (Сплит) с гигантским дворцом Диоклетиана. Более того, на кое-каких из присоединенных островов живали греки (Лисса, Лезина, Курцола). Таким образом, история Австро-Венгрии в известном смысле зеркальна историям других известных империй. Греко-римский мир обычно служит европейским империям краеугольным камнем, а не надгробным.

В последние годы существования Австро-Венгерской империи на берегах Средиземного моря встречаются сразу несколько в принципе разнородных процессов: а) колониальная, в грубом смысле, агрессия, б) культорологическое и эстетическое осмысление собственного народа как части средиземноморской цивилизации, в) банальная мода на путешествия и, наконец, г) новая телесность, когда тело открывается солнцу и воде все откровеннее, когда морские купания (опять) становятся нормой. Увы, купель – не прерогатива младенчества.
Принципы Гаврилы Принципа оправданнее методов. Своя правда у народа, желающего сохранить вековой уклад, безусловно, была. Впрочем, пришельцы относились к аборигенам вполне бережно и тщательно зарисовывали детали местных нарядов в Kronprinzenbuch – официальную многотомную энциклопедию Австро-Венгерской Империи. Имперские же преимущества слишком очевидны.

Народы на окраинах империи были, безусловно, в подчиненном положении. Им навязывался чуждый язык и законы. Но, с другой стороны, что плохого в том, чтобы знать немецкий язык – гораздо более распространенный и открывающий перспективы пошире, чем, скажем, сербский. Присоединение новых территорий вызывало все большую этническую и культурную пестроту в центрах Империи – универсальность и космополитизм в хорошем смысле. Немецкая литературная деятельность процветала не только в Вене. Если бы в Праге не сохранялся немецкий язык даже после падения Империи, то не было бы, допустим, Кафки такого, как мы его знаем. Если бы чех Альфонс Муха не получил стипендию в Вене, Сара Бернар не восхитилась бы им в Париже, что, собственно, и дало толчок его бурной карьере.
Прибрежные радости не только не лишали актуальности кушетку дедушки Фрейда, но и утвердили ее явственно вечный статус. Мода праздных состоятельных венцев стала буднями работящих мидл-класс обывателей со всего мира. Несмотря на продолжения и отрицания фрейдистской теории или, скорее, благодаря им, трудно не признать: психоанализ родился в Вене. В современной Вене, даже если избегать Berggasse 19, призраки Фрейдов повсеместны, и все вполне следуют семейными полукарнавальными путями. «Мои три матери и другие страсти» внучки Фрейда Софи, выставленные на переднем плане витрин книжных лавок, тому верный залог. Другой внук, Люсьен, хоть и жил в Лондоне, очень заметен в Вене 13-14-годов. Случайно это или нет, но большая выставка Люсьена Фрейда проводилась в Вене именно в конце 13-го – начале 14-го годов. Дед структурировал залежи мусора в головах, внук не гнушался (вос)производить мусор как в доме и его окрестностях, так и на холстах. Фотографическая святость помойки в Паддингтоне (окно дома Люсьена Фрейда, как не трудно догадаться, туда и выходило) не сильно коррелирует с сюжетами Тициана, воплощением которого считал себя Люсьен Фрейд, но спасибо за еще одну связь Вены с Венецией.

Старый том истории Египта в выставочной витрине (J. H. Breasted, «Geschichte Aegyptens») – настольная книга, источник вдохновения и модель (книга появляется на картине). Дед Фрейд собирал древности, наипаче египетские. Связь неуловима. Где в продукции что деда, что внука хоть какой-то намек на тысячелетия истории, на многослойность мира, на постоянное присутствие в современности самых разных эпох? Увы, нет этого, оба жили в своем времени, ни десятилетием раньше, но с прицелом на будущее. Внук, видимо, был честнее и естественнее – помойка так помойка, и был в хорошей физической форме до глубокой старости. Деду же вырезали кусок за куском из лживого рта. Люсьен вспоминал, как отец привез его в Вену (до войны Эрнст Фрейд с семейством жили в Берлине), а дед в это время занимался за ширмой гигиеной. Уважаемый «Oпa» («дедушка») высунул из-за ширмы вставные челюсти и поклацал ими, чтобы напугать внука. Невестка страшно ругалась на неподобающее поведение канонического старца, а внук не только не испугался, но хохотал от восторга.

Дед не слишком интересовался деталями происхождения, образования, мировоззрения пациентов – больше мыслительной пылью, мусором, который нужно вычистить и который одинаков у профессора и торговца сукном (публика победнее на кушетку бы не просочилась). Внук пошел дальше. Ему неинтересно, что в голове у его модели. Дед чистил, внук сорил.

На ранних портретах лица плоски, глаза огромны – так рисуют дети. Мозги моделям (включая модель автопортретов) не положены. Объема нет, это понятно. Но, может, мозг способен уместиться в двух измерениях, в плоскости лба? Увы, лбы моделей для этого слишком низки. Сие легко истолковать как протест против деда (добавить еще одну итерацию в непримиримую систему «отец-сын» вовсе не сложно): и сознательное, и бессознательное местится все же в голове. Или попросту на заре карьеры Люсьен Фрейд еще не умел рисовать, а потом, следует признать, научился. Под умением рисовать понимается, разумеется, всего лишь техника.

От портрета естествен переход к ню, где важно главным образом тело или даже только тело. В конце концов и оно теряет форму, становится абстрактным сгущением плоти. Сначала тело просто округляется, конкурируя с бестелесностью, как в картине «And the Bridegroom» (1993) – двойном портрете Ли Боуэри (Leigh Bowery) с невестой. Ли умирает через несколько месяцев после завершения картины от СПИДа (уж развернулся бы дед Фрейд на эту тему!) Художник, похоронив любимую модель, берется за самую свою, пожалуй, известную серию, имея целью изобразить тело вообще, тело без мышц («Benefits supervisor», «Портрет инспектора по пособиям»). Более того, толщина модели и поза на диване превращают тело практически в шар. В вакууме. Вертикаль и горизонталь больше не имеют смысла. Цель превзойдена: не только мышцы скрыты, но и кости.

Специально заказанный для серии диван – вполне фрейдистская кушетка. Если ты не лежишь на ней нагой, а всего лишь смотришь на результат, знай: ты такой же. Твое тело легко изобразить синюшными ударами уверенной кисти, но нужно ли это делать? Ты такой же. Если бы дед раздевал своих пациентов догола, терапия, возможно, шла бы еще успешнее. Внук честнее: не делая себя центром мира, наблюдает все-таки со стороны.

Пастозная кисть Люсьена Фрейда, безусловно, затмевает собой все прочие (со)временные экспозиции, выставленные в Вене, хотя они имеются во множестве. Вена – пургаториум европейской культуры – позволяет получить ее целиком и сразу, в концентрированнейшем виде.
Из местно-венского отметим разве что Соню Гангль (Sonja Gangl). В музее Альбертина представлены две серии: «The end» – финальные кадры фильмов на разных языках, не исключая тамильского, и «Глаза» – огромные тщательные рисунки глаз, в основном карандашные. В обоих случаях фотореализм. Следует воспеть хвалу аккуратности, а больше ничему бы не получилось, если бы не неожиданные рифмы с темой этих записок. Конец неизбежен, каким бы ни были сценарий и исполнение, что не отменяет необходимости смотреть во все глаза.
Недостающее звено в конспективном описании нынешней и ушедшей эпохи неожиданно обнаруживается в египетской коллекции Kunsthistorisches Museum, не совсем в двух шагах от выставки Люсьена Фрейда (музей все-таки огромен), но и не далеко. Декор залов убеждает, что эстетика Belle Epoque стилистически следует эстетике Нового Царства, если не сказать больше. Египетская модель воспроизвелась не только в декоре: просторный райх с Дунаем вместо Нила. Почему Египет столь важен в этом контексте? Египет неизменно рассматривается как символ вечности и последний оплот естественных связей с богами. Кроме того, оба Фрейда – и дед, и внук, пусть полностью отрицали египетскую бестелесность и спиритуализм, все-таки нуждались в статуэтках-ушебти в качестве домашних ларов. Ушебти (ответчики, отвечающие)– слуги в посмертной жизни подсказывают, как назвать нынешнюю эпоху – переходный период после конца эпохи, начало которой – не позже начала обозримой истории Египта. Повествование на том заканчивается, и наступает время темноты и вопросов.

Что мы имеем в виду, говоря об окончании эпохи? Означает ли это полный упадок? Известно, что в истории каждой страны случаются периоды расцвета и упадка. Почему же мы ведем речь о катастрофе гораздо большего масштаба, о завершении как минимум, четырехтысячелетнего периода культурной истории? Предлагается ввести следующий критерий из области эстетики: кажется, никогда прежде за всю культурную историю человечества не случалось умышленной порчи, упрощения арт-объектов. В периоды упадка художники творили как умели, но не умышленно примитивно. Прекрасная эпоха прошла, ее не вернуть, но концертные и выставочные залы пустовать не будут. Время Климта сменилась временем Кокошки, вот и все, но по счастью наследие Климта растранжирено не полностью.

Цикл закончился во время Belle Epoque, но счет идет на тысячелетия. Мы не знаем, что будет дальше, отлетит ли отделившееся замкнутое кольцо и распылится в забытьи, или станет звеном в цепи, и сегодня же новый логичный цикл начнется сначала и будет не так уже мучителен, ибо прежний цикл, по счастью, неплохо обозрим.
Модель вполне понятна: только что пал очередной Рим, а предприимчивые варвары уже вмуровывают мраморные осколки капителей и статуй во вполне крепкие кирпичные дома и радуются, если окно выходит на недоломанные руины.

Вена, 2013-2014

Литература
Eric Kandel, The Age of Insight: The Quest to Understand the Unconscious in Art, Mind, and Brain, from Vienna 1900 to the Present, New York, Random House, 2012

Carl E. Schorske, Fin-De-Siecle Vienna: Politics and Culture, New York, Random House, 1980

Alma Mahler-Werfel, Mein Leben, Frankfurt am Main, Fisher Tashenbuch Verlag, 2013

Oskar Kokoschka, Mein Leben, Wien, Metroverlag, 2007

Helmut Gajič, Die großen Dynastien, Köln, Verlag Karl Müller Erlangen, 1986

Arthur Schnitzler, Tagebuch 1903-1908, Wien, Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 1991

Norbert Rubey, Peter Schoenwald: Venedig in Wien. Theater- und Vergnügungsstadt der Jahrhundertwende, Wien, Ueberreuter, 1996

Sophie Freud, Meine drei Mütter und andere Leidenschaften, Düsseldorf/Berlin, ECON, 1997

Kaiserin Elisabeth, Das poetische Tagebuch, Herausgegeben von Brigitte Hamann, Wien, Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2003

Auguste de Villiers de l'Isle-Adam, L'Ève future, Paris, Ancienne maison Monnier, 1886

Элина Войцеховская, Элевсинские сатиры №6, «Sissi: Gestalt und Gedicht»,
http://www.topos.ru/article/1941

Иллюстрации.

Растиражированный (увы!) Климт


Климт. Смерть и жизнь.


Кокошка. Автопортрет с фетишем.


Кукольница с куклой


Римский фундамент


Фрагмент фресок Нойхарта.


Адриатическая выставка в Пратере


Пратер сегодня. Всех развлечений - гигантское колесо 30-х годов постройки да убогая лилипутская железная дорога.





Kunsthistorisches с рекламой выставки Л. Фрейда.


Л. Фрейд.


Книга Софи Фрейд в венской витрине.


В египетских залах




Бельведер сегодня. Ничего не изменилось. Только убогость одежд прохожих злосвидетельствует об эпохе.
Tags: Австрия, выставка, культурологические спекуляции, мой текст, эстетика
Subscribe

  • (no subject)

    Прародительница Е. (латынь) плодит только девочек. Разлетаются, косы струятся по ветру. Женихи из соседних (отчасти) племен Неприветливы,…

  • (no subject)

    Глядишь на страницу (эллинские буквы свободны от диакритики) С почтительной надеждой, ожидая (воз)рождения мира новой/старой гармонии, Не без…

  • (no subject)

    Was spielst du, Knabe? Durch die Garten gings wie viele Schritte, flüsternde Befehle. Rilke Еще. Рассуждая о Рильке, любой музыкант утверждает,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment