Æ (alta_voce) wrote,
Æ
alta_voce

Category:

Гибернийские хроники - предисловие

Несколько слов рабских в защиту Финнегана
Заметки на полях романа Гибернийские хроники
(на правах введения)

Денис Иоффе
Сент-Джонс – Амстердам


Нарративизация гибернийской изначальнолетней хроникальности казалось, была упрятана в самом трюке вспомошествующего имени. Откуда течет рекомая Hibernia, если не из квазиэльфийской патагонии Пифея Массилийского, из его энигматичной Эйрны (Ἰέρνη)? Если не из Географики хитрейшего Клавдия Птолемея, по-островитянски еще с незапамятных времен означенной как Эйрнея (Ἰουερνία)? Римская латынь властным законоучительным жестом притягивала круговерть ветров в зимнее стойло призрачной стужи, речь неизменно велась о полном, так сказать, имманентном hibernus’е. Кельтские суровые напевы вытанцовывали свой отзвук смыслов, пестуемый в выкликании Īweriū, порождая в свой черед различные ирландские вариативы вида Ériu или Éire, сегодня бытующие в великолепном по своей магической консистенции ангельском словотермине англов eerie. В нем также отдаленно ощутима воздухоплавательная взвесь разлетающихся буеров air, нависающая конденсация призрачно всплывающих из морской бездны берегов обители всеблагого покоя. Это своего рода New-Found-Land рекомого туманно-мокрого морского Авалона солей, первооткрытой новосветовой Земли, которая была божиим промыслом манифестирована шотландскому пионерскому десанту в шестнадцатом веке. Славный город Сент Джонс стал отлогом плодов этой террестиальной эпифании. И лишь по нелепой случайности эти самые строки пишутся не там. Господь сил, начальники чинов херувимских воинств, слагаемых из круговорота капилляров неисчислимых струйных ангелов, выковали из слагаемых ветра и мрака остров предельный сей – Ирландию. То есть - остòв друидической науки деревьев волхования, мудрость путешественников по языку значений описаний и имен растений.

В своем новом романе Элина Войцеховская поставила перед собой и читателями комплексную задачу познать (воссоздав) духозрительную структуру ирландского историко-поэтического универсума, вознесясь на крылатой колеснице прихотливого воображения к баснословным векам островной истории. Времени, когда деревья были действительно большие, а слагающиеся в их кронах песни, как птицы, давались в руки лишь посвященным, то есть просвещенным данникам Времени. Условный хронотоп Элининого романа, по-видимому, приблизительно совпадает с темными веками западно-европейского времени, которые растянулись в своей мега-истории вплоть до первого тысячелетия Эры Христовой.

Мифо-политический фон, на котором развертывается полотно романа, вызывает дух блистательного Túathal Techtmar’а, властного отпрыска Fíachu Finnolach’а и Eithne Imgel, положившего начало рудиментарной ирландской государственности. О том драматичнейшем времени первых веков новой эры аллегорично повествует предшественница Элины Войцеховской, одна из первых ирландских поэм Mael Mura (Othain) а также многие другие источники. (В этой фразе поэма намеренно уподобляется человекоженщине (Mael – Эле)). Упоминание о поэме здесь всяко неслучайно, ибо в задачи авторов входила, насколько можно судить, попытка репрезентации жизненной среды просвещенного поэта, конструирующей всю суть описываемого древнего общества (или сообщества). Как и в идеальном государстве Платона, тут бард=поэт есть главная фигура, своего рода первоидеальный Гражданин, сосредотачивающий в себе едва ли не все основы государства, его жизнестроительный дух и букву.

Задача Гибернийских хроник – скрытым образом утвердить новый вариант русского аллюзивного “алфавита деревьев”, отчасти знакомого русскому читателю по Мабиногиону и, в общем плане, по Суибне Гельту , но в особенности по отдельной главе популярного труда Роберта Грейвза “Белое Богини”, повествующей о звуках гласных и согласных “Beth-Luis-Nion” и “Boibel-Loth” кельтских алфавитов, корреспондирующих с тем или иным сезонным циклом жизни растительно-древесного биоса. Глава одиннадцатая книги Грейвза вплотную занята той мифопоэтической проблематикой, которую поднимает роман Гибернийские хроники. Не следует ошибочно полагать, что этот интерес русской азбукомысли к древоцентричному алфавиту является беспрецедентно новым. Чем-то подобным занимается в более открытом и провокативно-экспериментально виде Андрей Тюняев, предлагающий все еще развивающееся во времени и пространстве исследование, посвященное Древнерусскому (и праславянскому) алфавиту деревьев (Раi как Космическое дерево). Речь, вообще говоря, идет об обширной проблематике Мирового Древа – Arbor Mundi, давно известной просвещенным читателям.
Необходимо отметить особо, что роман использует весьма замысловатую стилистическую форму подачи материала и введения читателя в сущность ирландского бытового рутинного поэтизма. Каждая страница текста напитана неким особым ирои-комическим отстраненным пафосом репрезентации, заставляющим по-новому воспринимать элементы, привносимые сюжетом. Этот момент особенно очевиден в тех местах, где сюжетная канва предваряет борьбу исконно ирландского против пришло-римского способа хронометрирования жизни: в частности, в контексте отмены отстающего на две недели всеобщего календаря. Сам способ остранения дверей читательского восприятия с помощью скрытой авторской иронии, возможно, стоит выделить в качестве одной из примечательных доминант всего текста. Кратко поясним, что мы здесь имеем в виду: речь идет о гротескности амфиболии как концептуальном литературном ходе.

Отвлекаясь ненадолго от кельтской топики, заметим, что по-видимому некоторые экспонаты литературного текста могут зачастую быть “прочтены” диаметрально по-разному, всякий раз заново атрибутируя ознàчивающие семантические акценты или же “акцепты”. Можно говорить, к примеру, о дискурсе двусмысленностей в связи с некоторыми конкретными текстами Пушкина (мы, разумеется, осознаем всю провокативную спорность нашего герменевтического предложения). Напомним, однако, хрестоматийный пример из пост-болдинского Пушкина (1833 год), который, на наш взгляд, может предоставить определенное интерпретационное пространство для изучения амфиболического дискурса:
Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса –
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и золото одетые леса...

Это, как нам представляется, можно сравнить с исконно северянинским:

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!..

О программных двусмысленностях и различных аспектах междустрочной амбивалентной иронии Северянина существует определенное исследовательское согласие: Игорь Северянин сознательно и последовательно воплощал стойкий градус авторского сдавленного смехотизма во многих известных текстах. Артистически-поэтический “жест амбивалентного осмеяния” был, как кажется, весьма актуален для его исторической деятельности. Мы, к сожалению, не имеем возможности углубиться здесь более подробно в эту важную “северянинскую тему”. Между тем, обычное, “школьное” прочтение этих (и некоторых других) текстов предполагает наделение verbatim всякого слова его обычным “словарным” смыслом, где авторская интенциональность должна укладываться в прокрустово ложе буквенной “однозначности”. Мы бы рискнули здесь предложить иной, альтернативный вариант прочтения этих строк, делая акцент эмфатического прочитывания не столько на имплицитной амбивалентности написанного поэтами, сколько на имманентной любому творчеству (пусть и солипсической, изначально обреченной на довольно малое распознавание) авторской Иронии. Подобного эффекта можно добиться, к примеру, употреблением одновременно вопросительного и восклицательного знаков. Например: “Люблю!? Я пышное природы увяданье… В Багрец?! И золото одетые леса…”. И так далее, примерно в том же сценарном ключе.

Как известно, слово “ирония”, образованное от греческого eironeia (насмешничающее притворство), имеет один “отличительный признак” – некий “двойной смысл”, где позиционно “истинным” является не прямое высказывание, но имплицированно противоположное ему “подразумеваемое”. Как известно, чем сильнее разрыв противоречия между ними, тем сильнее, паче чаяния, утяжеляется конечный эффект “иронии”. Само понятие литературной иронии, возникшее в пятом веке до нашей эры (со специальным жанровым персонажем комедии “ироником”), претерпело немало изменений.
В своем знаменитом и по сию пору очень ценном “Поэтическом словаре”. Квятковский использовал немало примеров именно из Пушкина (наряду с Батюшковым и Майковым) для иллюстрации “классического” амфиболического языка. Кажется, что в случае с Пушкиным и Северяниным может идти речь о некоем рудиментарном антакласисе (antaklasis) – несколько странном повторе слов, наделенных модифицированным, иноположным изначальному значением, столь свойственном, по мысли покойного М.Л. Гаспарова, именно диалогическому субстрату литературного конструкта. В занимающем нас тексте мы можем говорить о высокочастотном диалоге Автора(ов) (от начала его/их “лирического героя” и некоторых сопутствующих нарраторов) с Читателем. Читателю, посредством искусственного текста, сообщается некое Послание. Как нужно понимать его истинное содержание? Повторим, что амфиболия (amphibolia) призвана констатировать более или менее сознательную двусмысленность, возникающую из многозначности одного слова или сочетания слов (М.Л. Гаспаров).

Мы полагаем возможным осуществить прочтение некоторых культурных текстов – в частности, вышепоименованных Пушкина и Северянина в общем амфиболическом ракурсе репрезентируемого этими поэтами ноэматического дискурса. Параллельный пример: “ ‘Хороший ты человек, Степа’. Сказал Кеша с кислым выражением на лице”. (А. Зверев, молодежный писатель.)

Здесь можно понять, что “Степа” не очень-то хорош, а скорее даже в чем-то неотменимо плох.
Ergo: “Люблю… Я пышное природы увядание…”. Кислое выражение на лице также может сопровождать амфиболическое интонационное прочтение этих строк. Возможно, что дискурсивно описываемая любовь амфиболична, по контрасту вязко не-приятна говорящему, она ему постыла (важное слово из пушкинского словаря).
В ряду повторяющихся восклицательных знаков, формальной подмене номинативных описаний, которые можно обнаружить во фрагменте из Северянина (Ананасы в шампанском (два, три раза), вся синонимическая перечисляемость предметов (вкусно, искристо и остро; норвежском… испанском; ветропросвист – крылолет, экспрессов – буеров и т.п.) можно усмотреть разновидность антакласисного словоиспользования, своего рода странный подвид продуманной стратегии конструирования особого читательского “прочтения”. Можно заметить, что амфиболия и антакласис относятся к важнейшим тропическим элементам бытования иронии-как-фигуры-текста. Здесь же можно вспомнить и о конструкциях понятийного субстрата “антифразиса” – что, думается, может оказаться потенциально полезным в настоящем размышлении.
Наиболее ярко весь этот амфиболический комплексный момент Гибернийских Хроник проявляется, по нашему мнению, в прямой речи реплик и диалогов. Именно многчисленные диалоги романа заставляют вспомнить о сладострастных таинствах полифонического жанра бурлеска. В репликах этого текста как будто воочию воскресают суггестивные традиции “Eneide travestie” литератора семнадцатого века Скаррона, автора травестизированной Энеиды. Вот характерный фрагмент: “Не хочешь поразвлечься в этот святой день? – Женщина хрипло захохотала и сделала движение всем телом к Ронану. Бард отшатнулся.” Помимо очевидности гротескного обыгрыша стереотипно всюду растворенного, например средневекового чувственно-плотского разврата здесь присутствует также пародийная модель репрезентации центробежной для всего романа фигуры Барда; и уже мнится, что не просто обычный слагатель песней, но сам грядущий условно-стратфордский Потрясатель-Копьем гадливо отпрянул от навязчиво приблудившейся kurvы.

Некоторые моменты прямой речи заставляют вспомнить о киноадаптации как о реальной перспективе для всего этого многогранного текста. Уже в самом начале находим такую красноречивую ремарку: “ – Эй, путник! Молодой... Должно, красавчик! Дай поглядеть на тебя. И ты на праздник?”. Помимо прозрачной отсылки к Кубанским Казакам Ивана Пырьева и Николая Погодина (это именно их декоративный праздник может иметься здесь в виду, со всеми огурцами, арбузами, помидорами и дынями, сделанными из папье-маше соцреалистического безумия), здесь имеет смысл усмотреть аллюзивную перекличку с другой исторической киноадаптацией, а именно – с Моби Диком Германа Мелвиля. Игривая условность описываемого (довольно зримого) хронотопа здесь воспринимается сквозь призму тонкоинкрустированной стебовой травестии, которую при определенном желании можно усмотреть в Гибернийских хрониках. Тема травестийной параллели двух этих текстов могла бы со временем стать отдельным размышлением по этому поводу.
Помимо схожей писательской методологии использования стилизованного языка и метафорических конструкций, главным стержнем, вокруг которого может вращаться соположность двух текстов – служит пронизывающий весь роман откровенно лудистский настрой. Идеографический импульс, ухватывающий краеугольную идею Йохана Хейзинги, растянутую до своих суггестивных пределов Михаилом Бахтиным на примере Франсуа Рабле. Скрытость тотального осмеяния, подход иронического параллелизма выходит здесь на передний план. Начиная с отчетливо-глумливого имени одного из главных протагонистов текста – Ронан, которое, несомненно, эпически корреспондирует к знаковому фигуранту европейского ранне-средневекового эпоса – Роллану (La Chanson de Roland). Как очевидно, это принципиальное имя роман-ронана как завернутого в руллон Роллана травестийно отсылает нас к одному из старейших французских произведений, датируемых поздне-одиннадцатым веком. Ну и кроме того, очевидно также что этот Rónán есть важнейший святейший номенно-знак древней Ирландии, связанный с несколькими важнейшими персонажами этой истории. Многие ирландские святые носили именно это характерное имя. Подобные примеры намеренной игровой суггестии можно, в принципе множить и далее, но мы остановим наш путь здесь в силу известного недостатка бумажного места. Ибо наша главная цель здесь, несомненно лишь разжечь читательский любомудрый аппетит и привлечь поскорее к чтению предваряемого нами текста.

Помимо всего, роман Гибернийские хроники представляет собой полное таинственных соответствий и загадок повествование, бегущее вдоль нескольких как бы встроенных друг в друга кластеров кельтских символических алфавитов. Особая буквоцентричность этого текста подчеркивается общей установкой на краеугольную важность самого института архаической поэзии как таковой. Что такое поэзия, и каким оказывается ее место в сообществе людей, внутренне амбивалентно относящихся к духовидческому просвещению и к роли перформативной поэзии в непрестанно меняющемся религиозном ландшафте? Этот вопрос как будто все время повисает в воздухе, и возможный ответ на него таится, как мы думаем в разгадывании многочисленных скрытых ребусов романа. С особым тщанием авторы подошли к делу реконструкции (точнее игривой археографической реставрации) многочисленных стихотворных частей и вкраплений. Напряженно-соучаствующее разглядывание этих строф, слежение за последовательностью развертывания метрических схем – должно стать особой аттракцией для ценителей такого рода жанров. Многие словотермины, встречающиеся в книге могут быть менее знакомыми невовлеченному (или в терминологии авторов – непросвещенному) читателю, и потому способ прочтения этого романа с помощью дополнительных справочных изданий, специализирующихся на кельтском фольклоре, может оказать немалую помощь.
В целом можно заключить, что выход в свет этого романа несомненно станет примечательным фактом в истории новейшей русской литературы, ибо ничего подобного на ниве русской изящной словесности по сию пору, насколько мы можем судить, не наблюдалось. Эта попытка мифографического говорения на искусственно воскресаемом языке или даже одновременно сразу нескольких исторических знаковых системах, столь типичная для некоторых изводов европейского модернизма, и сближает текст романа, помимо самой тематики, с вынесенным в заглавие эссе плачеобразным аллюзивом Финнегана, джойсовой игрушки для генерирования всевозможных искусственных речений и языковых практик. Наследником именно этой традиции исторического модернизма является предлагаемый мудрому читательскому вниманию нижеследующий гибернийский текст.
Tags: гибернийские хроники
Subscribe

  • Разное

    Приснилось, что лежу в постели с Вознесенским. Просто вот лежу, без дальнейшего. Жирноватое, очень белое тело. Думалось же о том, что если наши…

  • нет добра без ковида

    Переводила у нотариуса брачный контракт. Он - 40 лет, француз, инженер, никогда не был женат. Она - 27 лет, украинка, была 1 раз замужем. Немножко…

  • Ба-бан

    Так получилось, что меня забанили, чуть ли не в первый раз в жизни. Человек исчез из ленты ФБ, я через какое-то время взволновалась: она очень…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments