Schreibmaschine von Hesse

(no subject)

шкатулка для тайных записок

И про френд-политику. "При нашем полном невежестве во всём, что касается динамики человеческих группировок, мне представляется крайне опасным основывать новые парарелигиозные организации."
Стоит капча. Это неприятная вынужденная мера, прошу прощения.
Schreibmaschine von Hesse

Гибернийские хроники

Schreibmaschine von Hesse

Виттенберг - в гостях у Лютера

Виттенберг – размазанный город, совсем не крошечный игрушечный городок. Какой-то аномальности и следовало, вообще говоря, ожидать. Город, ставший центром разрушения, наполнен дырами, провалами и бешеной концентрацией непонятной энергии в доме, собственно, Лютера. Средневековый городок, который не бомбили, мог бы быть и покудрявее.

И вот еще что выглядит странным: город не стал протестантским Римом. Женева под начальством Кальвина – быть может, отчасти, как он и хотел. А этот город остался маленьким и не расцвел простенькими кущами. Ведь могли же нарасти как грибы – не монастыри, конечно, а какие-нибудь теологические семинары, россыпи постоялых дворов и домов для обслуживания всего хозяйства, но нет, некрупная, как сказано, размашистость – вот суть этого города.

95 тезисов были только малозаметным началом. Приколотил он их к двери церкви или нет, в сущности не важно: в любом большом явлении должны быть легендарные повороты. Переходный период, который прошел очень быстро, и который хорошо описан в информации на стенах музея, немножко ускользнул от меня – на руке висело едва четырехлетнее дитя, которому было нелегко объяснить, кто такой этот мордастый дядька.

Телесная трансформация Лютера выглядит вполне естественной. После прерванного длительного умерщвления плоти тело неизбежно начинает накапливать объем, и от него можно избавиться только новыми регулярными умерщвлениями. Лютер был округлее Будды, потому что такова уж немецкая еда. А в доме у Лютера не голодали.

Курфюрсты всячески поддерживали нашего героя, и если бы не эта поддержка, думается у отлученного от церкви расстриги, т.е. наоборот, попа, переставшего выбривать тонзуру, было бы мало шансов. А от жил в огромном доме с садом и прудом (рыбу доставали решетами!) со своими пятьюдесятью домашними. Жена и шестеро детей, десяток осиротевших племянников, десяток студентов, десяток человек прислуги и еще несколько непонятных прихлебал. Все ели за одним столом одну и ту же еду. Лютер наслаждался стабильностью, достатком и красотой дома. Вот это последний, пожалуй, пункт, который следует упомянуть в краткой заметке: множество хорошеньких, специально украшенных предметов, росписи на стенах и потолках. Безобразие мира, насильственное, уточним, безобразие зародилось где-то здесь и именно тогда, когда Лютер смотрел в расписной потолок в поисках ускользающей фразы.

Лютер в образе истощенного монаха. Кранах.


Collapse )
Schreibmaschine von Hesse

Сан-Жильдас, по следам Абеляра

Св. Гильдас (Гвельтас, Гильтас, называемый Мудрым) был островным проповедником, каких в VI в. на континенте было немало. Обустроенный им монастырь пожгли норманны, но в X-XI вв. сооружение было восстановлено.

Здесь аббатствовал Абеляр, уже после большей части своих злоключений. Было ему тут не слишком хорошо. Средств не имелось, монахи кормились как могли, со всеми своими чадами (sic!) и домочадцами, и при этом все время чего-то требовали у аббата, а у того ничего не было, страсти кипели.

Абеляр писал Элоизе примерно следующее: «Я живу в варварской стране, язык которой мне не известен, и в ужасе; мне приходится иметь дело исключительно с суровыми людьми; мои прогулки проходят по недоступным берегам бурного моря; у моих монахов нет никаких правил, кроме того, что у них нет никаких правил. Мне бы хотелось, чтобы вы представили мой дом; вы никогда не приняли бы его за аббатство; двери украшены только лапами косуль, волков, медведей, диких свиней, отвратительными остовами сов. Каждый день меня подстерегают новые опасности; мне постоянно видится, как над моей головой нависает меч.» Но монахи готовились применить не меч, но яд и, в конце концов, Абеляр сбежал из обители, пробыв там 7-8 лет.

Сегодня никаких волчьих лап, к сожалению, нет, но это та самая церковь, которая выглядит вполне пристойно.




Collapse )
Schreibmaschine von Hesse

Guerande 2019 – добыча соли и городок


Топоним Геранд происходит от бретонских слов «гвен» - белый и «ран» - земля, участок. Соль здесь добывают чуть ли не с римских времен, благодаря соляным болотам, раскиданным там и сям, и это едва ли не лучшая в мире соль.

Вот как это выглядит: соляная заводь разделена на квадраты, в которых выпаривается вода. Морская вода поступает в заводь из заливов по незаметным трубочкам. Каждый день каждый такой квадрат гребут специальными деревянными швабрами, собирая соль в холмики.

Наверху, над уровнем воды, оказывается лучшая соль – белая, fleur de sel. Внизу – серая соль, которая тоже очень неплоха, потому что насыщена минералами. Никакой очистки нет. Какую нагребли из воды –такая и идет на стол.

Collapse )

Schreibmaschine von Hesse

Берлин 2019

Последний приезд неожиданно (ожиданно?) примирил с Берлином. Это длилось годами: взрывы гремели в ушах, виртуальная кровь застилала глаза, а кое как протерев их, я не могла разглядеть ничего, кроме ужасающего новостроя поверх руин, поверх пустоты.

В местных руинах нет ничего величественного: это не вечный город, совсем. 300 лет тому была деревня. Потом началось быстрое строительство в духе эпохи, а потом все рухнуло и случилась сов. власть.

Я, конечно, работала с этой нелюбовью, пыталась избавиться от нее: никуда ведь не деться; корни, помимо воли, пущены и здесь. В конце концов, это было в моих интересах: мне надоело болеть и обливаться собственной виртуальной кровью (вливающейся в общие потоки страдания) при каждом визите: где-то надо было выработать безразличие, где-то – еще немножко безразличия и замешать все на ощущении того, что давно и недавно – понятия относительные. Ну да, 50 лет тому назад – уже давно. Для некоторых. Но приходится уважать и это мнение.

 

 

Окончательное примирение произошло в Altes Museum: те руины и эти – одно.

От всей разрухи можно поймать волну нежной уязвимости и наслаждаться ею.

В конце концов, что-то от Вены. Надрыв. Но больше крови, чем экзистенциальных ужасов.

 

 

Тут еще и политический момент. Как бы то ни было, этот город являет символ противостояния сталинизму. Пусть и в уродливой форме. Если бы форма была другой, все могло получиться бы лучше.

 

 

Это город, излюбленный туристами. Наглый воробей таскает недоеденную картошку с тарелки.

Аргументы pro не слишком выдерживают критику. Боюсь рецидивов.


 

Schreibmaschine von Hesse

Paris 2019

Провела неделю в Париже.

Не сказать, что худшая неделя в жизни, но было средне.

Холодрынь, вихри, срывающиеся на пустом месте, дождь.

Париж представилдя огромным и отчужденным. В метро с колясочкой – никак, даже вдвоем. Приходилось прокладывать мудреные маршруты по поверхности, наматывая пешком километры под ветром и дождем.

Мы жили в 12-м, деткины ясли – в 5-м, напротив мечети. Погорельца видела только издали, с моста. Уже после нашего отъезда случилась первая после пожара месса (паства – в касках), выставка про Будду и рок-опера «Сиддхартха». Ом и амен.

 

 

В процессе укрывания от «как из ведра» купила платье для себя – royal blue, топ для себя – royal blue, платьице для детки – royal blue, рубашку для месье - – royal blue, курточку для детки – royal blue и дождевик для детки – ярко-желтый. Все это значит лишь, видимо, то, что родители решили, что едут в лето.

 

 

В годы с 1815 по 1835 – годы романтизма – в Париже имелось, оказывается, около 10-12 cénacles – кружков. В одних, допустим, у Гюго, обкатывались неопубликованные тексты, а у Нодье – вечером в салоне, утром – рецензия в газете. Газеты, к слову, чаще всего язвительно ругались. Мадам де Рекамье, оказывается, прожила 30 лет в той же крошечной съемной квартире, в которой и был один из основных салонов.

 

 

С Жорж Санд мы, получается, едва ли не родственницы: происхождение от польских и французских королей и «некоторого количества простых людей», коих оставим за кадром. Настоящие польские аристократы – неизменно брюнеты, о, йес.

Кольца и браслетки Жорж – как раз моего размера – не самого миниатюрного, но и не большого. Их очень много. Чернеет золото.

Романтизм интересует меня как феномен, а не критерий эстетизма («Hugo, hèlas!»), поэтому я здесь, в музее романтической, обреченно-мрачной жизни.